В. Набоков. «Тройная формула человеческого бытия – невозвратимость, несбыточность, неизбежность»
***
Крылатая королева Виктория, сторожащая свой Buckingham Palace, сыграла с нами злую шутку. Тебя с ее каменного тела, как с тела пришпиленной губами любовницы, снимала полиция (вы тогда с Мэри поспорили, что ты закуришь сигарету на королевском крыле), я много раз в рябой дрожи ждала тебя у неё в ногах, не зная о том твоём дерзком нарушении запрета на курение в общественном месте. Каждый раз вокруг топтались ее подданные – люди и голуби. Ни ты, ни я, ни Мэри не знали, что четвёртый персонаж в этой истории – королева Виктория. Сейчас Мэри известно больше, чем нам с тобой. И королева наверняка что-то своё думает. Из четверых только двое: ты и я, живые, из плоти и крови, молодые, попрощавшиеся друг с другом навсегда, обходим стороной могилу Мэри и сторонимся памятника.
В дорогу
Я всегда стараюсь путешествовать налегке – для облегчения разработана специальная система отбора вещей в поездку. «Такой верх, такой низ, такая обувь – комплект первый, – бормотала я себе под нос, вытягивая из шкафа бархатный пиджак вкусного, шоколадного цвета и бросая на дно небольшой сумки зелёную брошь. Разбить комплект могла бы одна досадная мелочь – если бы я, например, забыла брошку дома, тогда как все остальное все-таки отправилось в путешествие. Последние лет семь комплекты называются луками, но для того, чтобы это знать, нужно больше читать блоггеров-стилистов. Согласно той же системе в багаж укладывались и остальные вещи, строго в компании друг друга – один набор проходил под прозвищами «холод», другие – «ужин, паб» или «пробежка». Ничего лишнего.
Тем утром я улетала в командировку в Лондон. Близкая подруга Таня накануне передала бандероль – «Завтрак для В.». Это был настоящий русский продуктово-декоративный набор с толстовским подтекстом: пакет манной каши, которую непросто купить в Лондоне, печенье, испечённое на московской кухне подруги, DVD-диск со старым советским фильмом и книга об архитектуре Рима. Один из добрых приятелей подруги жил в Лондоне – «Завтрак» предназначался ему. Но пока набор занимал приличное пространство в моей дорожной сумке, это даже немного раздражало: манка вырвалась из пакета, просыпалась, забилась в швы сумки, а книжка весила заметно больше, чем пара летних платьев.
Я сама к этому моменту была коротко знакома с В. – через интернет. Мы даже время от времени переписывались от скуки. В одном из разговоров всплыл интересный факт: двух живущих в разных частях света людей с паспортами разных государств объединяло занятное хобби – любовь к прогулкам по кладбищам. Увидев где-то в ленте мою фотографию могилы Кафки и Макса Брода в Праге, В. пообещал сводить меня в свой любимый лондонский последний приют – Tottenham. Прогулки по кладбищам давно стали моей привычкой с горькой подачи одного большого московского друга, тот ещё вампирюга. «Идемте гулять по Пятницкому в это воскресенье! Вот такое вот вампирское предложение», – причмокивал он, а я с удовольствием соглашалась на экскурсию в вечность. Когда В. вместо обязательных в Лондоне кофейни или паба обозначил местом встречи кладбище, меня нисколько не смутило очередное «вампирское предложение». И все-таки все эти разговоры велись очень давно, виртуально, так что к майской поездке об этой декадентской договорённости все позабыли.
Усталость
По дороге из Heathrow организаторы командировки познакомили группу с расписанием – оказалось, каждый из четырёх дней и вечеров расписан. Вообще я планировала в этой поездке много гулять по Лондону, но дело вымещало частные планы. А ещё куда-то нужно было впихнуть встречу с В.: его подарочный завтрак хоть и не имел срока годности, но все же должен был быть доставлен адресату.
В Лондоне светило солнце – с той весны мне кажется большим преувеличением называть его городом дождей и туманов. В номере гостиницы в районе 11 утра я открыла бутылку шампанского. Поспать накануне почти не удалось, и только алкоголик не догадывается, что шампанское усталости не снимает. Я надеялась, что та при его участии все же поменяет свои свойства – из грузной и липкой станет полупрозрачной, увеличится в объёме, прикинувшись лёгким облаком, и займёт собой все пространство. Случилось иначе: в плотном, почти твёрдом состоянии, как не растворившийся в холодном чае сахар, усталость осадком упала на веки. К 12-ти у меня уже не было сил сопротивляться вероломной интервенции – я закрыла глаза совсем и встретила полдень в тихой улыбке.
По рёбрам
Любой, кто когда-то бывал в Лондоне, помнит прохладу его комнат. Вне зависимости от времени года и погоды во всех помещениях промозгло. Многие русские, которые привыкли топить в своих домах от души, напрямую связывают ощущение уюта с температурой воздуха – дома должно быть обязательно жарко, пряно. Русский уют вообще – довольно душная вещь: в сущности, это рассованный по углам хлам и спёртый горячий воздух, который обволакивает пыльные реликвии и повисает под потолком. Едва переступив порог гостиничного номера и ощутив бодрящий, даже весёлый, холодок, я переустановила кондиционер с 16 на 23 градуса и тут же вопреки здравому смыслу по привычке разделась и разулась. Ну и налила шампанского, конечно.
«Сегодня 29-ое апреля, – размышляла я сама с собой, переступая с ноги на ногу от холода. – Понедельник, вечер – театр. Завтра в программе деловой ужин… тогда, может быть, первого? Да, встречусь с ним первого». И набрала лондонский номер любителя кладбищенских прогулок, никто не взял трубку. Я ещё пританцовывала, когда в номере раздался телефонный звонок.
– Хай, Вера!
Забавно, я сразу догадалась, что это В. Узнать голос человека, которого никогда не видел и не слышал, – большая удача. Я рассмеялась. Веки освободились от гнёта, пришло удивительное облегчение – я высмеяла из себя усталость. Почему с этим незнакомым человеком так легко смеяться? Может быть, усталость на самом деле – только шампанское? Я живо представила себе, что набрала в рот шипучки и надула щеки. А потом как будто кто-то пощекотал или ткнул пальцем в раздутые, как у Диззи Гиллеспи, пузыри щёк, – усталость-шампанское весёлыми брызгами разлетелась по комнате, переродилась в смех и испарилась.
– Это ведь ты, В.?
– Ага. Как долетела? – И этот вопрос тоже показался мне смешным.
– Долетела хорошо, – выпалила я. – С посылкой от Тани. Только пока не пойму, как тебе ее передать, все дни забиты. Может, послезавтра?
– Какой у тебя задорный смех, Вера. Давай. А улетаешь когда?
– Второго.
– Может, тогда сегодня?
В моей голове промелькнула мысль к чему он так торопит встречу?
– Сегодня не могу. Неудобно, рабочий ужин. Сегодня точно никак.
– Тогда в мае, Вера. Созвонимся?
Я поймала себя стоящей на носочках на холодном полу и продолжающей смеяться даже после того, как повесила трубку. Уже потом В. сказал, что мой смех сбил его с толку, обескуражил. Первым делом он влюбился в радость, с которой я обратилась к нему во время первого телефонного разговора.
У меня оставалось свободное время, и я решила прогуляться по городу. Mayfair, Park Lane, у Лондона за ребрами Oxford street и Regent street спрятано сердце. И я всем своим сердцем уже любила эти места.
Стоило мне выйти из гостиницы, как в такт с городом три раза сотрясся мобильный. Первое сообщение гласило: «А теперь слушайте, юная леди, меня. Давайте встретимся у Букингемского дворца. Сегодня. Такая себе встреча по-королевски». Второе было короче и буквальней: «Где-то в 19.15?». И последнее. Оно диктовало повестку: «Забудь сегодня про работу».
Получив точную инструкцию, и чтобы больше никто не преследовал меня этим вечером, я выключила телефон и зашагала к месту встречи.
На крыльях
Самые туристические из всех мест на планете становятся жертвами своей популярности. Некоторые, как площадь перед Букингемским дворцом и памятник королеве Виктории, живут две параллельные жизни: одну на открытках – и тогда их образ тиражируется печатными машинами – и взаправдашнюю, становясь невольными наблюдателями, безмолвными свидетелями драм. Но все-таки во второй жизни они чуть более живы, чем их открыточные дагерротипы.
Я и не думала, что королева Виктория приглядывает за мной в это вечер. В шпионаже я подозревала, скорее, Big Ben, потому что тот буквально впился лицом-циферблатом мне в спину. Об этом я и написала В. – «На месте. Биг Бен за спиной где-то в километре, наблюдает. Памятник под попой».
В. подошёл незаметно. Он курил. Сел рядом, секунду смотрел в мрамор, сделал затяжку. А потом мы оба смеялись. Уже под утро, в простынях, В. признался, что самым интимным, самым решающим, ошеломляющим стал момент, когда я встала с камня и уверенно взяла его руку так крепко и уверенно, как будто на самом деле это была встреча в честь 20-летия нашей совместной жизни.
В бункере (утро раз)
Typical London rooftop chimneys[1]. Крыши терракотовых домов – точно гребни для волос: трубы торчат резцами, в несколько рядов. Разных форм и разной высоты, так что можно подумать, будто некоторые зубцы у гребня пообломаны. Когда-то закоптелый Лондон теперь отмыт и побелен, и только беззвучный гул нечищеных труб – вечное напоминание о тех днях. Два красивых молодых человека: он – длинный, с прямой спиной, худой шеей, тонкими щиколотками и кучерявыми кустами на груди, она – вдвое его мельче и короче, с гладкой кожей, у неё румяные щеки и растерзан поцелуями подбородок, курили в открытое окно комнаты для некурящих и смотрели на трубы.
– Ты пока придумай название нашим отношениям…
– Тихий ужас – их название. У тебя самого нет вариантов?
Он выдержал паузу. Ответ подсказали гребни.
– Я бинтуюсь тобой, Вера. – Он выдохнул и обнял крепче. А потом добавил. – Смех – наш бункер. Мы в нем прячемся.
Никто не смеялся. В. оделся, часы Биг Бена показывали шесть утра, но из окна гостиницы не были видны ни они, ни крылья Королевы.
Утро два
Твои бычки не спутаешь – фильтр смят в аккуратный равнобедренный треугольник, и каждая сигарета докурена почти до нуля. Я выискивала во вчерашней пепельнице те, в которых табака осталось хотя бы на 2-3 затяжки. Складывала губы треугольником, чтобы не замять твой след. Прикуривала. Ты ушёл на работу – у меня самолёт.
Все, что потом
У сна особая функция – делить дни на «вчера» и «сегодня», сбивать все настройки. Ночь – перевалочный пункт на этом пути. Утром в своей московской квартире, перейдя за перевал, я спохватилась: кажется, все это было не взаправду. И действительно: в этот момент мне было легко думать обо всем, что вместилось в Лондон, вместилось во «вчера». Я оказалась в компьютерной игре, где все, что было раньше, было понарошку. Какое облегчение я почувствовала! Выдохнула, выключила будильник, заведённый на 8.08, начав новый день, не имеющий отношения ко всем предыдущим. Вдруг – как будто со всех ног – в меня врезалось невзаправдашнее, вчерашнее, и ложно-беззаботное состояние улетучилось. Это было похоже на грубую манипуляцию с коробкой передач: переключение с пятой на первую. Машину дёрнуло, мотор взревел. И тут я осознала, что этим утром я прикрывалась шляпкой-корабликом из газеты, которая промокла от первой же капли дождя и потеряла всякий вид и стыд. (А помнишь, мой хороший, дождь и ту будку, в которой у нас был повод притормозить и поцеловаться в сотый раз? Господи... Как мы будем жить дальше?????) Я прятала лицо подальше от взглядов несуществующих свидетелей и потом усилием воли передёрнула рычаг: ну ок... сейчас надо перетерпеть. Перетерпеть чуть-чуть удалось. Съела кусочек сыра. Мысли о жизни в том прошлом не отступали, но уже не так назойливо сверлили бездонную скважину. Картинки начали наступать полчищем. В начале я снова много думала о способах поскорее избавиться от всех непродуктивных мыслей разом. Как-то так сразу для себя проговорить вслух все невозможности и на этом успокоиться. Ну и что, что вчера в это время мы не могли наглядеться друг на друга – большая важность. Тем более в этом неравном бою с невозможностями. Перекрикнуло эту мысль пронзительное желание просто хотя бы на секунду увидеть В. Хотя бы в окне, но увидеть, удостовериться в том, что он правда есть. И здесь я поняла, что эта попытка переиграть саму себя в игре с самой собой провалилась. Моё сердце разрывалось на части, не в метафорическом, физическом смысле. Я призывала на помощь здравый смысл, науку с ее теорией прогнозирования и мораль в конце концов, только, чтобы прекратить мечтать. Как не помнить белку со сломанным левым ухом, рассказы о Риме, его руки на попе, наш свет?
С этой мыслью я подошла к окну и посмотрела во двор. Солнце стелилось параллельно земле и прибивало сочными лучами пыль. Утренние тени очерчены по контуру. Простая русская женщина, напротив, по контуру размыта, по-прежнему, что и век назад, в цветном ситцевом платье или широкой без пояса свободной юбке, которая и не карандаш, и не была в карандаше отрисована, а только наскоро вырезана и пошита из бесформенного лоскута. Мягкие бедра русской женщины под юбкой взбиты, как дрожжевое тесто. До чего неопрятны русские женщины, не глядели бы на них глаза королевы Виктории. В руках у дворовой девочки скакалка – шнур розовый, ручки – голубые, и в лучах утреннего солнца задраны и цвета скакалки, и коротенькая в складку юбочка девочки. Неужели озорницы все ещё прыгают со скакалкой, разве в этом развлечении есть какая-то связь с настоящим? Клён ясеневидный, простолюдин, скоро весь обвесится пошлыми кручёными серёжками. А пока вберёт в себя пыль дороги и подтёками на листьях напомнит о вчерашнем дожде. Солнце, наконец, просушило и землю, и воздух, через месяц ветру будет радостно гонять лёгкие тёплые потоки, и вот весь пух, даже тот, который будет прибит к земле дождём, поднимется вверх, будет колоть лицо и нос, только пушинки не снежные и неколючие. В Москве май. И что с ней делать, с этой внезапной, ещё непыльной, простой, как счастье, весной?
Письма и Виктория
И все-таки мы старались общаться, бинтоваться друг в друга. Созванивались каждый день, через неделю после своего возвращения в Москву я заложила в ломбард бабушкины серьги, чтобы купить новые билеты на самолёт до Лондона и забронировать гостиницу. Спасла только александрит – говорят, этого камня больше нет в природе. А золотую оправу продала. Ах, как же я всю свою жизнь недооцениваю золото! В. я об этом не говорила. Вообще не говорила о своем приезде – просто прилетела через две недели в субботу и позвонила по дороге: «Мы с Королевой ждём тебя!»
Жизни нужно изумляться. Изумление двусоставно: в нем непонимания и удивления в равных пропорциях. Непонимание стимулирует к познанию, восторг приближает радость. Я снова сидела на том же пьедестале и изумлялась непонятной и радостной жизни. Оказалось, В. не был готов к моему внезапному приезду – заметно нервничал и прямо сказал, что он – не любитель импровизаций. Домой к себе не звал, как в начале мая, сославшись на наличие roommate’ а[2].
Тем летом такие встречи повторились ещё несколько раз – я, дождавшись зарплаты, прилетала в ближайшие же выходные, уже без сюрпризов: один раз в июне, дважды в июле, и ещё раз в августе. Мы всегда останавливались в одной и той же гостинице возле Victoria Station и любимого паба, в котором В. научил меня пить виски Jameson с темным пивом Guinness. В пропорции – двойной шот на пинту. Джентльменский ёрш заменял нам ужин. Над нашей кроватью, ставшей почти что семейным ложем, висела фотография памятника королеве Виктории – абсолютное совпадение. К осени В. все больше грустил и все реже фантазировал о том, как мы снимем небольшую квартирку в третьей зоне и заживём вместе. Иногда он выдавал что-то вроде: «Ты похожа на неё, такая же смелая и откровенная». Как-то незаметно засунул мне в сумку письмо на дорогой японской розовой бумаге в фиолетовом конверте – в нем В. извинялся за свой слабый характер, опять упомянул какую-то Мэри, мол, она, как и я, тоже называла его гусёнышем. Заканчивалось письмо так: «Ты считаешь меня незрелым и инфантильным??? Лю. Это несправедливо. Этим письмом я не пытаюсь прощаться с тобой. Я всего навсего пытаюсь развернуть корабль наших отношений в другую сторону. Хочу, чтобы он плыл. Хочу видеть его радостным. Хочу миновать айсберг. Иначе конец. Иначе, подобно другому реальному кораблику, столкновения не избежать... Я люблю тебя...все ещё люблю...думаю, буду любить всегда... только не делай мне больно!!!!!»
Ещё один свидетель
Но и эту ссору-разборку мы как-то пережили – весь сентябрь много ругались по телефону, потом страстно мирились, планировали осенние поездки. В. все-таки стал холоднее – иногда рвался признаться в любви, наобещать вечность, а потом снова уходил в себя, объяснял какими-то невозможностями тот факт, что он сам не может прилететь в Москву. Ему все хотелось исповедоваться, временами мне становилось тошно, как часто он бичует себя, сокрушается, но при этом ничего не происходит – большую часть обещаний он не сдерживал. В конце сентября он написал мне письмо, который многое объяснило.
«Свежий день. Солнце радостно играет лучиками на их лицах и телах, вынуждая тени догонять жесты. Они изредка перебрасываясь словами, даря друг другу улыбки, смотрели на Лондон с высоты Tower Bridge. Справа – игрушечные башенки с разноцветными флажками, слева в дымке теряются приземистые здания имперской архитектуры, а по мутной, глянцевой Темзе, как водомерки, бегут резвые прогулочные суда.
– Пошли, выпьем чего-нибудь, – улыбаясь сказала Mary Jane и нежно взяв Его левую руку, задержалась на миг, любуясь формой длинных пальцев.
Все окна паба были украшены разноцветными горшками с цветами, а над самим входом висела на цепях кованная голова быка. Внутри было уютно, тепло и нешумно. На стенах – старые гравюры с видами Лондона и Темзы. За стойкой – горка чистых бокалов и десяток кранов для разных сортов пива. Они выбрали Guinness – темное, ароматное, мягкое пиво с чуть желтоватой пеной. Он взял к нему двойной шот виски.
Mary Jane была бретонкой, она выросла во французской деревушке и ей явно нравилась старина и простота. Дед выехал из Украины в 20-х годах, отец Александр, рождённый во Франции, тоже говорил по-украински, от него осталось много украинских книг. Первоначально Mary звали Маринкой. В ранней юности она просила называть себя – Мариной Александровной.
Она жила небогато, хотя имела двухэтажный дом на Sandell Road в предместье Ealing. В Англии принято покупать дом в рассрочку и платить за него практически всю жизнь, потому что цены чрезвычайно высоки. Видимо, львиная часть доходов Mary Jane уходила на погашение кредита. По этой причине она не так часто ходила по театрам, зато обожала музеи и побывала, наверное, во всех по нескольку раз.
После барного перекура Mary Jane отвела Его через Saint James Square, где над изумрудной зеленью лужаек светилась кружевная медь платанов, где по дорожкам между водоёмов бродили меланхолические гуси, где … Впрочем, это «где» можно повторять тысячекратно. Целью прогулки был Букингемский дворец.
Ближе к вечеру, непрерывно держась за руки и боясь разомкнуть связь этих рук, всё время обходя туристов, как в слаломе спортсмен обходит преграды, они пришли ко дворцу. Осмотрев коротко и без того тысячу раз прежде узнаваемое здание, они подошли к монументу из белого (ставшего серым) мрамора. Сам по себе монумент был величественным. Даже слегка пугающим. По краям площадки, окружавшей монумент, обернувшись лицом ко дворцу, стояли мощные фигуры. Слева стоял … рабочий с молотом на наковальне, волосы прихвачены ремешком; справа – крестьянка с серпом и снопом. Ну, чисто рабочий и колхозница с газет советских времён! Обернувшись ко дворцу королевы, они символизировали не ударный социалистический труд, а заслуги трудовой Англии – основы богатства империи…
Он неожиданно для себя услышал, как Mary Jane игриво прошептала Ему на ухо…
– А слабо взобраться на монумент Виктории?!?
Он, конечно, был удивлён и даже слегка ошарашен таким предложением. Но прекрасно зная её характер и принимая во внимание возможность покурить на высоте 4 метров «под самым носом» у королевы, охотно согласился. Не долго размышляя, Он полез … а когда спустя 20 минут спустился, внизу уже стояло несколько полисменов.
Думаете их оштрафовали? Вот и ошибаетесь. Оказалось, что в британском законе нет наказания для тех, кто лазает по памятникам. И Его девушка, Его Mary Jane, это знала…хотя 120 фунтов, назначенных судьей за хулиганство, позже пришлось заплатить.
Свежий вечер. Солнце устало прячет свои лучи за серыми черепичными крышами домов, в последний раз на сегодня освещая сотни тысяч дымоходов, антенн, а вместе с ними и неугомонных лондонских чаек с голубями. Не стыдясь своей собственной наготы, они изредка перебрасываясь словами, даря друг другу улыбки, смотрели на Лондон с высоты кровати. Справа – подобно большому космическому кораблю расположилась огромная крыша Selfridges & Co, слева в дымке теряются приземистые здания имперской архитектуры, а снизу, по мокрой от мелкого моросящего дождя Bond Street, как столетние черепахи, ползут двухъярусные красные автобусы, копошатся тысячи людей и всё так же безнадёжно громко, разрывая монотонный шум большого города, старается вырвать для себя кусочек пространства полицейская машина с надписью Metropolitan police. Они были в той же комнате, в той же постели и раньше. Сегодня они опять прожили новый день. Прожили по-новому....
P.S
Mary Jane, Марию, Маринку я встретил в начале 2009. Она была старше на 4.5 года. Тогда я ещё не знал, не догадывался, не мог даже представить… но уже тогда она боролась за свою жизнь. Может потому она так страстно хотела жить... отдавалась жизни... брала у жизни всё. Может, потому она так меня любила. Именно потому любил её я. От самой нашей встречи и до конца 2011 года, мы прожили удивительный период. В последний год, в начале марта Маринка ослабла. Врачи поставили страшный диагноз – рак. После курса химиотерапии болезнь приостановилась, но уцелевшая часть вскоре дала о себе знать. Mary Jane похоронена на Gunnersbury Cemetery, куда я ни разу не ходил. Чего там говорить…меня не было и в больнице. Меня не было на похоронах. Меня не было рядом. Не потому, что я не захотел, не смог, не выдержал… потому, что так хотела она».
Вера и неверие
Фрустрация – естественное, само-воспроизводимое состояние, и единственная возможность причалить к берегу в этом мутном водоёме неопределённости – точно знать, чего хочешь. Иначе ближайшей сушей станет дно. Какими стали наши отношения после этого письма? Мне оно помогло взглянуть на многое иначе: улетучилась магия, слово «любовь» в разговоре с самой собой все чаще заменялось на «роман» и даже «романчик», признания В. обесценились.
В. часто пропадал в Mayfair – в таком же рыжем, как и все дома округи, кафедральном соборе Пресвятого Семейства, где расположилась епархия Украинской греко-католической церкви. Следующую историю он рассказал мне о супруге-истовой католичке. Женаты они к этому моменту были почти 10 лет. Во Львове у В. росли дочери. Даже по обрывочным описаниям у меня сложилось впечатление, что его жена – достойная женщина, зрелая, собранная, цельная, да и В. «не мог представить себе иной матери для своих детей». Новые дети появлялись в положенный срок после того, как В. наведывался на пару недель из Лондона во Львов.
В детстве мы с ребятами со двора заживо хоронили мышей. Беспечность, которой зрелость лишена. А потом через какое-то время раскапывали – из любопытства. Мыши, то есть, то, что от них оставалось, пахли, да так, что сейчас я безошибочно узнаю этот запах. Такие люди, как В., живут в мире художественного вымысла, так что слово «врать» в их словаре означает что-то своё. По прошествии времени мне кажется, что В. – это такой ребёнок-испытатель, только вместо мышей-женщины. Жизнь как жизнь. Доволен ли он ею? Не знаю, думаю, у него по-прежнему нет времени собраться и спросить себя целиком. Кажется, все ещё живёт в Лондоне, или Риме, молится о здоровье дочерей, которые растут без него, учит свой урок за деревянной церковной скамьёй и все никак не выучит.
[1] Типичные лондонские крыши домов, усеянные печными трубами
[2] сосед по квартире
