Иногда мы не видимся несколько месяцев подряд. Все это время он разрушается, конечно. И вдруг в один в один самый рыжий и ясный из осенних дней «свадебный генерал» в отглаженной белой рубашке, ни разу не генеральской походкой, вваливается в мой дом, входной дверью цепляет полку для обуви, плечами – дверной косяк, поправляет «китель» и приказывает: «Наливай!». Вся его пышущая здоровьем фигура будто только-только с вод, из Баден-Бадена, Кисловодска! Рубашку наладила кроткая на все согласная горничная. Ответственным за белоснежность кожи был назначен отдельный компетентный косметолог. Улыбку натягивал хирург узкого профиля. Вдохнуть жизнь в это безупречное, сильное, красивое тело было поручено Богу.
Но он не был на водах. В своих рассказах он ни словом не упоминает санаторных. Я подозреваю: вместо того, чтобы коротать свой век у святых источников, он как-то очень дипломатично договорился с дьяволом. В их Соглашении черным по белому обозначены все условия и бенифиты: «ты живешь и белеешь своими щеками, и держишься молодцом, внушаешь страх и трепет и любовь, строишь и здесь же разрушаешь, любишь и тут же презираешь ровно до момента окончания срока действия договора. В то самое мгновение, когда срок его истек, ты: прямой, лихой и беспощадный, падаешь замертво у моих ног. А дальше я делаю с твоей душой все, что пожелаю».
Мы встретились задолго до того, как условия договора были выполнены обеими сторонами – все время, что я его знала, свои обязательства перед ним в полной мере исполнял Дъявол. Я полюбила его грубость, и его внезапную, непредсказуемую, обескураживающую трепетность. Я полюбила брать яблоко из его рта и просыпаться в 4 утра от того, как горланят птицы, и как хочется поцелуев его бесцеремонных губ. Не раз я обнаруживала себя сварившейся в кастрюле дивана – это он прозвал мой бугристый, с углублением диван кастрюлей, – потому что вся моя плоть кипела, шла пузырьками, отзывалась. Еще интересней было вдруг проснуться с ним по середине ночи одновременно и еще какое-то время находиться в пограничном состоянии полусна-полу оргазма. Я превращалась в этой кастрюле в суп-пюре, в фондю, но чаще – мне хотелось взяться за его палец, крепко поцеловать глаза, встроиться всем телом в расщелины между одеялом и им, послушать, как бьется его сердце, ждать, как с оркестром с
заявится в нашу жизнь утро. Я никогда не смогла бы полюбить его только за красоту и силу, которыми он был наделен от рождения безусловно. Я любила в нем конец, потому что, как гадкий наблюдатель, преследователь, поручитель, ждала исполнения Договора.
